How to disappear completely

All alright

И когда напоследок он пообещал рассказать, что же произошло, когда наконец избавился от этой дурацкой привычки объяснять свою жизнь неоднородными придаточными, а заодно и от яростных тире — карнизов, соединяющих  угрюмые стены (можно сказать, сартровские) — тогда, наблюдая за вечерним солнцем, облизывающим кроны придорожных деревьев и, как ладонью, скользящим по только что вымытому окну, он с жаром начал было писать, но тут же, на втором, кажется, слове карандаш (карандаш ли?) запнулся и треснул; стряхивая осколки грифеля, он неловко размазал их по желтоватой странице; еще один приступ вылился в исчерканную с обеих сторон строчку; отчетливое “нет”; и до самой ночи он просидел, упершись лбом в прохладное, но почти приветливое стекло; по другую сторону с мрачной торжественностью затихала улица, и лишь одиночный озорной клаксон выделился в усталом безмолвии.

Прояснилось: все это — простое завершенное время, ностальгический Past Perfect, плутающий по переулкам памяти; ночной трамвай, вдруг отважившийся сойти с рельс и описать предательский круг вокруг чужих желтых окон, — еще одно небесполезное напоминание. “По крайней мере, я перестал пятиться” — слишком слабое утешение, пригодное разве что для туристов, надолго застрявших на набережной неисцелимых. Я не жалею ни о чем — я не желаю ничего. Самые важные слова в этом году были произнесены ближе к полуночи на заплеванных лестницах, — очевидно, впустую.

По поводу скучного буржуазного счастья: квартира в центре северного города, окна, обомлевшие от собственной величины, кабинет с библиотекой, помнящей если не о Гомере, то об Апулее, спальня одиночки и кухня полуночника, чужая фотография в кошельке как напоминание о том, чем все обычно заканчивается, записка, прижатая магнитом к холодильнику, — что-то вроде великого “жизнь прошла мимо”, дневник от руки — здравствуй, грусть; у нее были длинные ноги и короткая память; мы любили друг друга по очереди, а потом я сдался. Раны не затягиваются — даже на печально известном запястье остался бледный рубец. Вряд ли бы я поступил иначе. Стыд за собственную пустоту порой  прочерчивает в уме удивительные пересекающиеся прямые. “Как хорошо, что ты никем не связан”, как отвратительно, что ты никому не нужен.

Размышляя о различиях между прозой и поэзией, исследователи говорят о сверхконцентрированной природе слова, которую выявляет ритмически организованный текст. На мой взгляд, современная литература и должна будет снова и снова обнаруживать в словах это сверхзначение, сверхсмысл. Опираясь на достижения мастеров 20 века (я имею в виду заповедные для всех нас имена Франца Кафки, Марселя Пруста,  Джеймса Джойса, Вирджинии Вулф, Уильяма Фолкнера, Владимира Набокова, Хулио Кортасара) и не отрицая очищающий опыт постмодернизма, который смел иерархии, но так и не привел к общему усреденению качества текстов, можно добиться удивительных результатов. Возрождение романа как жанра несколько вальяжного не может не вызвать реннесанс антонимичных рассказа и новеллы — разящих, стремительных, требующих технической изощренности и изобретательности.

Я почти не вижу снов, но позавчера мы столкнулись около метро, усталые разочарованные глаза за пластмассовой оправой равнодушно прошлись по моему лицу, и я не успел сказать хоть что-то в свое оправдание. “А ведь он ошибается”, сказал один незнакомец другому, когда мимо проплыл Цинциннат Ц. Я очень скучаю.

Последовательно предпочитая север югу, невольно сливаешься со стрелкой компаса. Надменный Петербург, ставящий тебя на место чуть ли не с самой платформы, все равно приветливее потной трудовой Москвы. Ощущаемая искусственность не низводит город до декорации; в любом случае, играть здесь приятно и, пожалуй, принято: еще не растерянный европейский лоск (пусть и сотрясаемый азиатской расточительностью) создает иллюзию компактной заграницы, а следовательно — объяснимой для всякого русского вседозволенности.

Другое дело, что даже сбежав сюда на неделю, не можешь до конца освободиться от посягательств взбудораженного ума, т.е. склада со вспоротыми, но еще не разобранными коробками. Не очень понятно, зачем было так отягощать багаж и, соответственно, почему с этого воздушного шара не получается сбросить балласт (хотя ты вроде вдохнул обещанного гелия). Тут не признак глубокой сознательности (Чехов в “Огнях” очень точно отметил связь между декларируемой возвышенной меланхолией и чудовищной пошлостью), но болезненная зацикленность: собственная жизнь как шахматная партия, неуклонно катящаяся в пат, предсказуемо превращается в настоящую черно-белую доску. Избавляясь от всех сколь-нибудь стоящих фигур (в главную очередь — от разочарованной королевы), приходишь к тому, что, в сущности, между тобой и пешкой только одно глубокое различие: порой ты можешь сходить вбок, конкретнее — налево.